«Нет ни лица, ни кишок. Если она выживет — я поверю в Бога». 11 лет со изуродованным лицом

На Нелю было страшно смотреть: нет глаза, челюсти, дыра в голове, вырванный бок, куча осколков в теле. Легкое прострелено: дыхания не слышно, как и пульса. В двух больницах, куда её привозили, медики отказывались: «Это труп, мы ничего не сделаем». Как «груз 200» ее доставили в донецкий военный госпиталь. Бросили в морг на кучу мертвецов.

Но от удара женщина очнулась. Пощупала вокруг: ни земля, ни трава, всё липло. Голова гудела, а тошнило так, что ей казалось — сейчас и печень выйдет. Кто-то её услышал:

«Каталку, в реанимацию!» А затем: «Имя, фамилия?»

«Леонидова Неля Геннадиевна. Глаз не видит, где мои дети?»

«Дети живы, с ними всё хорошо!»

И она потеряла сознание. Впала в кому на несколько месяцев.

Тем временем родным передали списки девятнадцати погибших в тот день — 13 августа 2014 года.

В списке была и фамилия 34-летней Леонидовой. Её гибель никто не опроверг, и друзья поминали Нелю на девятый и сороковой дни после «смерти».

Историю Нели Леонидовой рассказало Hromadske.

«Я накрыла детей не от героизма, а от страха»

Неля родом из небольшого города по дороге из Донецка в Луганск, с красивым названием Зугрэс. Зеленый, вокруг карьеры: голубые, прозрачные, гальку видно на пятиметровой глубине, а щуки плавают. В городе есть река Крынка — на байдарках здесь соревновалась молодёжь, а вокруг — холмы Донецкого кряжа.

Неля — мама двоих детей, красивая брюнетка с полными губами, стройная и высокая как модель. Работала на энергомеханическом заводе, где производили башенные краны. Завод в советское время обеспечивал ими всю страну, а также поставлял в Индию, Китай, Мексику. У женщины — светлая память об этом времени и людях.

Война пришла в город в 2014 году. Неля слышала, как падал малазийский «Боинг», прилетало в соседние Иловайск и Красногоровку. В Зугрэсе разбомбили птицефабрику, и Неля собирала кур по полям: развозила нуждающимся на мопеде. В городе уже были люди в форме и танки с закрашенными опознавательными знаками.

Было страшно. Хотелось бежать, но как? Зарплаты заморозили, вокруг — заминированные поля. За эвакуацию просили 600 долларов — баснословные деньги.

Был еще вариант — уехать в Россию. Автобусы стояли большие, красивые, двери распахнуты: заходи! Но пассажиров почти не было. Как и желающих воевать за «пришельцев». Местных мужчин ловили, арестовывали, бросали в подвалы. Кого-то убили за гаражами — не смогли заставить.

«Никто из моих знакомых ни в Россию не уехал, ни воевать за нее не пошел», — говорит Неля. Разве что бывший муж. Он сейчас в Ростове.

13 августа она поехала на мопеде за четырехлетним сыном Елизаром и соседской девочкой Дашей в садик. Дочка Каролина была дома с прабабушкой. На город опускался тихий летний вечер. Женщина с детьми остановилась на пляже — малыши просили хоть немного побродить.

Не прошло и трёх минут, как в небе загрохотало. Первый взрыв. Дети — врассыпную. Неля почувствовала, как теряет силу и координацию. Вокруг падали кассетные боеприпасы, а ей казалось, что со всего неба сыплется самолет.

«Приписывают мне героизм, что я накрыла детей, но это был просто страх. В голове звенело: “Дети, дети”. Я в последний момент поймала их и распласталась сверху», — вспоминает ужас того дня.

Очнулась в морге. Дети были живы: у девочки — царапина на ноге, у мальчика — осколок в плече. Он застрял между нервом и сухожилием, и со временем конечность начала сохнуть. Позже мама подняла весь Харьков, чтобы его аккуратно удалили. Сейчас рука функционирует, Елизар занимается боксом. С ним — всё хорошо.

«Ад — это не раны и операции. Ад — это научиться с этим жить»

Когда женщина вышла из комы, ее оперировали.

«Я лежала и слышала, как хирург сказал: “Нет ни лица, ни кишок. Если она выживет — я поверю в Бога”», — Неля чеканит свои диагнозы, будто читает с листа.

Из ее тела достали 18 осколков, вырезали часть кишечника, у неё нет одного глаза, а второй «видит выборочно»: идя по узкому коридору, она щупает стену — видит только прямо. Сейчас у нее 10 титановых пластин в лице и 30 шурупов.

«Они держат мой товарный вид», — смеется Неля.

Когда я ужасаюсь, добавляет уже серьезно:«Ад — это не раны и операции, которые мне до сих пор делают. Ад — это научиться жить с этим».

Когда едва встала на ноги (а это был март 2015-го), вывезла детей с оккупированной территории. Поселились под Харьковом — в Пятихатках. Неля вспоминает, что часто теряла сознание, а максимум, на что хватало сил — сварить уху. За мамой тогда ухаживала 14-летняя Каролина. Выживали за счёт гуманитарной помощи — карточки от Красного Креста: на еду и лекарства. На пенсию 1600 гривен и 800 гривен как переселенцам, семья арендовала жилье. Иногда Неля «дергала журналистов, чтобы рассказывали ее историю» — после сюжетов приходила хоть какая-то помощь.

Однажды она ехала в автобусе, и какая-то женщина закричала:

«Я вас знаю, я видела вас по телевизору!» — и дала 500 гривен. Этот случай Неля вспоминает со слезами благодарности даже спустя 10 лет. Как и другие проявления добра.

«Мне тогда помогали обычные люди: приносили одежду мне и детям, консервацию, технику — даже стиральную машину как-то притащили. Давали картошку, сало. Я плакала от трогательности».

Но при этом ей нужно было принять себя заново. И заново строить отношения с людьми.

«Я ходила наполовину парализованная, растерянная, часто не понимала, где я. У меня исчезли эмоции, пусто было и в голове, и в душе. Я хотела хотя бы злости — я бы направила её, чтобы начать действовать. Чувствовала себя, как телефон, который нужно прошить заново. Психологи не помогали: у них не находилось ответов на мои вопросы. Тьма внутри пожирала. А при этом нужно детей поднимать, бороться с обстоятельствами и обществом. И если обстоятельства — молчат, то люди — нет», — злится Неля.

«Они лезут со своими советами, которых я не просила. А мне хотелось покоя и тишины — чтобы разобраться, как жить дальше».

Её спасла вера. Женщина говорит, что молилась искренне:

«Господи, что мне делать? Зачем ты меня оставил жить?» — и почувствовала ответ: «Рано тебе ещё туда. Возвращайся».

Тем временем, между собой, врачи говорили: «Она по всем признакам — мертвая. А живет, потому что хочет».

Война догнала

Незадолго до полномасштабного вторжения Неля стала бабушкой: дочка вышла замуж и в 18 лет родила Софию.

«Я знала, что война разгорится снова. Когда мне говорили, что по Харькову не прилетит — я думала: я всё это уже слышала про Донецк».

Все эти годы женщина жила с постоянной болью. Боль — каждую минуту, без преувеличений. Но когда взрывалось рядом — адреналин обезболивал.

Семья эвакуировалась из Харькова, когда попасть на поезд было почти невозможно. Неля толкала вооружённых охранников:

«Можете меня застрелить, но я посажу своих детей и внучку».

Их впустили. Но сидеть было негде — в вагоне, как в бочке с сельдью: все стояли, держась друг за друга.

Семья, кроме зятя, уехала в Швецию. На границе на вопрос о цели поездки Неля ответила: «Поесть и поспать».

Через месяц вернулись: «Там хорошо отдыхать, но медицина — добьет. Я не могла ждать месяцами очередей к врачу», — объясняет Неля.

Теперь она живет в Коломые, в крошечной съемной квартире. Здесь спокойнее, но не на душе. Женщина до сих пор чувствует: ее внешность отпугивает людей.

Злость, презрение, насмешка — всё это ей бросают в лицо уже долгие годы.

«Не пугайтесь — тетя не странная, тетя просто с войны»

«До травмы я была симпатичной. Мой типаж — стерва. И я любила себя такой. А потом, когда после ранения увидела себя в зеркале — захотела умереть. Подумала: меня не то что замуж не позовут, меня дворником не возьмут!» — рассказывает Неля.

Окружение добавляло боли: отворачивались, переходили на другую сторону улицы. Как-то она ехала в автобусе:

«Люди расступались, прятали от меня детей — такая я им казалась страшная. А я стояла, чуть не падала, и говорила: “Не пугайтесь, тетя не странная — тетя просто с войны”. Все лицо было в ямах. И люди шарахались, будто этим можно заразиться. Я ещё сильнее хотела умереть. Решила: как только дочери исполнится 18, и она сможет стать опекуном брата — я повешусь. С моста не прыгну — можно выжить», — откровенно делится Неля.

Но однажды — она тогда еще жила в Харьковской области и работала продавщицей в ночном магазине — пьяный мужик закричал: «Эй ты, одноглазая, давай сюда — продай сигареты!»

Тогда Неля, ростом 186 см и весом 54 кг, взорвалась:

«Слушай, я сейчас возьму дубину, выйду — и сломаю тебе хребет!»

И она действительно почувствовала, что может это сделать, хотя мужик — как буйвол.

Он отступил:

«Ты чего?»

Неля прорычала:

«Я тебя обслуживать не буду. Ты не имеешь права меня унижать».

С того дня она поняла: заставит всех себя уважать.

«Я всего лишь человек: искалеченный, изгнанный, облёванный и разбитый. Но я приняла себя такой. А с обидчиками научилась бороться. Не прятаться — а смотреть в глаза. Выбирать обстоятельства, а не чтобы они выбирали меня. Я научилась отделять мнение людей от самой себя. И люди это чувствуют — границы, мою силу. И даже тянутся ко мне», — рассказывает она.

Надежда на любовь

Прошлой осенью несколько СМИ написали о помолвке женщины с изувеченным лицом и Назария из Львова.

Познакомились в церкви. Встречались полгода. Есть красивые фото и видео: он — на коне, с букетом красных роз, делает предложение. Влюбленные счастливы, у Нели — слезы:

«У меня не было лица. Назар увидел меня и сказал, что я — самая красивая. Он доказал мне: когда человек видит душу — неважно, какое у тебя лицо».

Перед помолвкой американские, канадские и украинские хирурги, спасающие лица, обезображенные войной, провели ей операцию.

Но счастье с Назаром было недолгим. Она говорит: они расстались из-за разрушительной зависимости мужчины. Какой именно — не уточняет, но для нее это неприемлемо.

«Я считаю это испытанием: уважаю ли я этот дар — жизнь, которую мне сохранил Господь? Да. Я умею отказать, не тратить время. Я уважаю себя и ценю путь, который прошла — и продолжаю идти. Не могу этот путь потерять».

Но всё равно мечтает о семье, о любви.

«Мне так хочется прийти домой, покапризничать, чтобы меня пожалел сильный мужчина. Побыть девочкой, которую защитят, за которую пойдут дать по морде хаму», — мечтательно говорит Неля.

В Коломые она часто слышит обвинения в адрес «понаехавших» — и назло говорит с местными на русском. Хотя в оккупированном Зугрэсе говорила по-украински.

Смеясь, говорит о себе так: «Во мне два метра обаяния и эпатажа, колорита и дерзости. Титановый фасад, стальной прищур и взгляд питбуля после боя. Но внутри я — очень нежная. Я знаю себе цену. Планирую не просто выживать, а жить. Хочу поправить асимметрию лица, пойти в танцевальную студию, даже на пилон — почувствовать удовольствие, не только боль. Главное — не жалеть себя. А этому я уже научилась».