Молодёжь, пережившая оккупацию, находит своё место в свободной Украине: истории

Дарья провела в оккупации полтора года, Тия — долгих 10 лет. Дарья — из Бердянска, Тия — из Макеевки. Разный опыт двух разных людей, которых российская агрессия заставила кардинально изменить свою привычную жизнь.

Но есть то, что объединяет этих девушек: обе сделали выбор в пользу Украины.

Что они пережили в оккупации, как их выбор восприняли в семье, чего ожидают от будущего — читайте в историях Дарьи и Тии.

Детство в оккупации: грустно, голодно и ничего не понятно. История от первого лица

Я с рождения жила в Макеевке Донецкой области в обычной шахтерской семье. В городе, который был оккупирован с 2014 года, жить было грустно. Первые месяцы еще выдавали какую-то гуманитарную помощь с обеих сторон линии фронта, а потом перестали. Отцу на шахте денег не платили, двоих детей содержала мать, поэтому не было даже за что покупать еду. После трех лет оккупации начали ежемесячно выплачивать проценты от зарплат. Это было немного, но хоть что-то.

Настроение у людей было какое-то сумбурное, потому что они не понимали, что происходит. Так, моей пророссийской семье теоретически импонировали изменения, которые обещала новая власть, но когда они увидели все своими глазами, то разочаровались. Однако это не стало поводом менять взгляды на проукраинские. В головах моих близких как-то странно, но прочно закрепилось, что во всех бедах виновата Украина, а не Россия. От этого убеждения они и отталкивались.

На рассвете так называемой «ДНР» мне было девять лет и, соответственно, такие же взгляды, как у родителей. Но поправку на них делало то, что я не понимала концепцию войны, не могла отождествить то, что происходило вокруг, с той войной, о которой писали в книгах или показывали в фильмах. А еще в младшей школе, начиная с 2010-х годов, был такой курс «Я и Украина», на котором нам давали социальную и гражданскую ориентацию, рассказывали, что ты живешь в государстве Украина, вот так выглядит твой национальный костюм, вот такие границы, вот этим славится та или иная область. И это, на самом деле, странным образом закладывало определенную идентичность, которая мне потом помогла. Когда в городе были обстрелы, я не очень понимала, как по нам может стрелять Украина, если Украина — это мы. Но никто из старших ничего не объяснял, потому что тему войны в таких семьях старались замалчивать.

С ровесниками мы об этом тоже не разговаривали. Мы были еще довольно маленькими детьми и могли обсуждать только последствия: «Ой, у Дианы прилетело в подвал!», «Ой, Максим поехал в другой город!» Но мы не понимали, почему все это происходит.

Детство Тии

Здесь нормальной жизни уже не будет

Шли годы, длилось разочарование происходящим. Но у местных жителей оно было направлено на локальную, оккупационную власть и сопровождалось ожиданием, что Россия придет, все наладит и исправит. Если местную власть не любили, считали, что она ворует (говорили: «Этих нам точно не надо!»), то на российскую надеялись и верили ей безоговорочно как дети. Но жизнь от этого не становилась легче, поэтому люди начали долгую историю приспособления к реальности.

Часть пенсионеров пыталась получить несколько паспортов: кроме украинского — документы граждан «ДНР» и РФ, а вместе с ними и несколько пенсий. Но жить богато все равно не удавалось, потому что все более или менее нормальное — продукты, услуги — стоило очень дорого. В больницах никто не обращал внимания на льготы: хочешь лечиться — плати.

Интересно, что когда люди ездили за пенсиями или продуктами на подконтрольные Украине территории, видели, как цветет тот же Мариуполь, как в городе красиво и уютно, в их сознании ничего не менялось в пользу Украины. Потому что все фейки, пропагандистские нарративы и ложные представления уже были очень эффективно вложены в головы и зацементированы.

Помню, как родственники возвращались с очередной поездки и привозили мне конфеты. Когда подростком я играла в КВН, один из лучших и запомнившихся детских шуток звучал так: «Я очень люблю свою бабушку, когда она получает пенсию. Она привозит мне носочки и шкарпетки, конфеты и цукерки, гривны и рубли».

Мы, дети, взрослели, но не у всех это влияло на картину мира. Единственное, что многие поняли, потому что эту установку годами прививали в школе: здесь, в «ДНР», хорошо уже не будет, и единственный путь хоть как-то устроить свою жизнь — уехать отсюда в Россию. Учителя нам так прямо и говорили: «Вам нужно получить нормальное образование».

Вторая «рекламная» кампания была нацелена на взрослых: шахтеров приглашали на заработки на север и восток России, например, в Воркуту — город, который еще более мертвый, чем оккупированная Макеевка. Мотивировали, конечно, деньгами, но при этом красной нитью проводили установку, что вот в России жизнь есть, а здесь — нет.

Разумеется, в отношении Украины никаких рекламных кампаний не проводили. Люди и так знали, что там живется нормально. Но все это припорошили комментариями: «Ой, а какой ценой, сколько людей погибло, сколько там бандеровцев!» Украинцев на подконтрольной территории в основном презирали и боялись, потому что распространялось много соответствующих стереотипов, информационно-пропагандистская кампания работала очень качественно.

Люди искренне верили, что президент Украины (на тот момент Порошенко) считал, что в то время, когда украинские дети учатся в школах, дети «ДНР» должны сидеть в подвалах под обстрелами. Чтобы это звучало убедительно, пропагандисты использовали вырванные из контекста фразы.

Как и все мои ровесники, я ходила в школу, а в 2021-м, за полгода до полномасштабного вторжения, поступила в учебное заведение, которое когда-то было Донецким национальным университетом, оккупанты сделали там что-то свое. Училась по специальности «русский язык и литература». Но через некоторое время перестала ходить на лекции и устроилась на работу — нужны были деньги, чтобы покинуть оккупацию.

Детская фотография Тии.

Куда ехать: сомнения и предостережения

До 2020 года, до начала волны протестов в Беларуси, я тоже планировала уехать в Россию, рассматривала варианты университетов ближе к дому, условно, где-то в Ростове. Но когда увидела, что происходит в Беларуси, начала проводить параллели с оккупацией страны и пришла к выводу, что не понимаю контекста того мира и мне там будет некомфортно. Тогда я решила ехать в Европу, точнее — в Финляндию, где уже находилась моя знакомая.

Но за два месяца до выезда эта страна перестала разрешать пересечение границы для нечипированных животных, а я собиралась в дорогу со своим котом. Чипирование по европейским стандартам заняло бы около полугода: три месяца проживания в России, три — где-то в Европе, кажется, в Эстонии. И все это без документов, потому что у меня были только выданные в так называемой «ДНР».

Тогда я написала волонтерам, которые мне помогали: «Я такого не выдержу. Подскажите другой путь». Мне ответили: «Проще всего — ехать в Украину». Но я не знала, пустят ли меня вообще, и очень удивилась, когда мне сказали, что пускают даже без украинского паспорта.

В Украину я ехать не планировала, потому что считала, что получить европейские документы будет значительно легче, чем объяснить СБУ, почему у меня паспорт «ДНР» и что я не сотрудничала с Россией. В этом плане я была немного напугана.

К тому же в новостях я видела много украинских беженцев, не знала, помогают ли им в своей стране, не слышала, что есть такой статус, как внутренне перемещенное лицо. Думала, что украинцам помощь предоставляют только за границей. Были удачные примеры знакомых из Донецка, которые уехали в Европу. Я тоже надеялась, что смогу влиться в диаспору и со временем нормально адаптироваться к жизни. Главное, чтобы это не было так токсично, как во время моей юношеской попытки интегрироваться в украиноязычное общество.

Речь идет о конфликте, который меня очень задел. Мне 17 лет, я сижу в читательском театре (чате вроде книжного клуба), пытаюсь читать украинские книги, чтобы развивать словарный запас. В чате девушка, которая прошла такой же путь, как и я (училась в том же университете на той же специальности), только на пару лет раньше, и полномасштабная война застала ее в Мариуполе, жестко дает понять, что считает меня ненастоящим человеком, полностью промытой пропагандой. Обвиняет меня в том, что я до сих пор не уехала с территории, подконтрольной «ДНР», и говорит, что девушка из Питера, которая учит украинский, больше украинка, чем я из оккупации.

Тия в Донецке

В юном возрасте и в кризисном состоянии, в котором я находилась, эта история меня очень ранила. Я знаю украинский с детства, ходила в украиноязычный садик, потом в украиноязычную школу до 4 класса. И только в 2017-м была отрезана от украинского медиа-контента, к которому имела доступ: на «Новом» и других телеканалах до последнего смотрела шоу и разные программы. Но после обвинений той девушки засомневалась, нужна ли я Украине.

И все же в октябре 2023 года, не имея возможности уехать за границу, я решила направиться в Украину. Подала заявку в чешско-украинскую организацию «Helping to Leave», которая помогает украинцам выезжать из оккупированных и прифронтовых территорий. Родителям я не очень ясно сказала, куда еду. Собрала чемодан, взяла кота и отправилась в дорогу.

Пограничный переход между Россией и Украиной я преодолевала на границе Белгородской и Сумской областей, через пункт пропуска Колотиловка–Покровка. Когда проходили российскую фильтрацию, военные веселились, вещи проверяли с явным издевательством — выкидывали всё из чемодана, выдёргивая что угодно «для осмотра», забирали, проверяли всю технику. И когда вокруг десятка людей, которых пропустили на фильтрации, скапливается тридцать вооружённых военных, чувствуешь себя под очень неприятным давлением. Тем более что на эту фильтрацию идёшь весь напуганный, начитавшись в соцсетях сотни пятидесяти историй о том, что здесь иногда происходит, как тебя могут развернуть и не пустить дальше. Передо мной была женщина без единого паспорта, только с ксерокопией пенсионного удостоверения, потому что всё остальное сгорело. С этой ксерокопией она пыталась попасть в Украину, а россияне ей говорили: «Вас там не примут, вернётесь назад, а мы вас тоже не пустим. Поэтому думайте, куда вам надо».

Украинская фильтрация проходит иначе — меньше военных, чувствуешь себя в большей безопасности, к тебе действительно относятся как к человеку. Меня пустили без украинских документов, пограничной службе безопасности я предоставляла то, что у меня было: свидетельство о рождении, ксерокопии родительских паспортов, билет, аттестат — полное портфолио, из которого было видно, что после того, как в 2014 году произошла оккупация, я из неё не выезжала, российских документов не получала. Но всё это происходило потом, сперва нужно было преодолеть переход между двумя КПП — три километра вверх по чистому полю по дороге, покрытой граншлаком, огороженной колючей проволокой.

По этой дороге люди тащили вещи, которые взяли с собой. Вещей было много, хотя волонтеры предупреждали, что путь будет непростым, советовали вместо тяжёлых чемоданов брать кравчучки. Я несла чемодан весом где-то килограммов тридцать (половина моего веса) плюс кота в переноске. Когда людям уже не хватало сил, на переходе происходил «сброс балласта». Я избавилась от своего толстого тёплого свитера. Шла и наблюдала, как люди выбрасывали вещи, без которых могли обойтись, даже еду, которую брали в дорогу. В какой-то момент перед глазами появляются сломанные чемоданы, игрушки, очень много одежды. Ближе к концу пути замечаешь на дороге мелкие российские деньги, SIM-карты, порванные документы.

Рядом со мной переход преодолевали мама в инвалидной коляске (кто-то её вёз) и её девятилетний сын, который нёс вещи. Они прошли путь раньше меня, и мальчик попросился вернуться на переход, чтобы помочь мне нести кота. Я ему за это очень благодарна. С помощью этого мальчика мой кот Виски наконец попал в свободную Украину.

Тия в Харькове

Живу взахлёб!

Дальше я поехала в Харьков. Месяц пребывала в шелтере, пока волонтёры не нашли для меня квартиру и работу. Целый год у меня ушёл на получение украинских документов, потому что очень долго не могла подтвердить свою личность из-за отсутствия свидетелей. В единственном украинском документе, с которым я приехала, — свидетельстве о рождении — конечно, не было фото, так что оно не очень помогло. Чтобы как-то ускорить процесс, я активно придавала решению своей проблемы общественный огласке, но это не могло изменить установленную процедуру.

Ни разу не пожалела, что приехала и осталась в Харькове — это невероятный город! На моё отношение к нему никак не влияют многочисленные воздушные атаки россиян. Я прошла шесть курсов домедицинской помощи, ношу с собой аптечку. Следую каналам в соцсетях, знаю, где находятся укрытия.

Сейчас я сменила работу, работаю в школе администраторкой, раньше работала в книжном, до того — в другой школе. Реинтегрируюсь в общество. Занимаюсь собственными делами, до которых руки не доходили в оккупации, развиваюсь, пробую новые хобби. Живу!

Готовлюсь поступать в следующем году в университет, в какой и на какую специальность — ещё не определилась. Знаю, в украинских университетах появился интересный напрям — управление на деоккупированных территориях. Но многое нужно сделать, чтобы туда поступить. Зато точно не смогу изучать «русский язык и литературу». Кстати, приехав в Украину, я вообще перестала говорить по-русски. Моё окружение полностью украиноязычное, и это не потому, что я подбирала круг общения по языку — просто культурный, художественный и осознанный движ в Харькове объединяет именно украиноязычных людей.

Я являюсь частью многих социальных сообществ, у меня множество знакомых в разных локациях города. То есть могу прийти в театр — уже знаю актёров, а они знают меня. Зашла в музей — снова общаюсь со знакомыми. Оказалось, что меня все знают и я знаю всех. Я социально активна. Много где работала и ходила на какие-то локальные обучения. Меня много везде. По возможности участвую в волонтёрском движении, где только можно прикладываю свою руку. Мне предлагают — я соглашаюсь. Занимаюсь спортом — историческим фехтованием, а ещё увлеклась реконструкцией средневековых балов. Зимой с друзьями колядовали — собрали большое количество людей и 20 тысяч гривен для ВСУ.

Харьков — на самом деле очень живой город. Здесь есть возможность жить взахлёб, которой раньше у меня не было. На первом этапе это даже было проблемой, потому что вокруг много всего происходило, а участвовать мешало ощущение, что недостаточно интегрирована в контекст.

В Донецке у меня ещё осталось несколько знакомых, с кем я могу пообщаться через соцсети. Но чувствуется определённый дискомфорт: когда я рассказываю, куда пошла, что сделала, в том числе о совместных делах со знакомыми, донецчане ничем не могут мне в диалоге парировать. Только скажут: «Ну, прикольно, а у нас воды снова нет». И как-то неловко становится писать о своей жизни, потому что кажется, что ты людям причиняешь дискомфорт рассказами о том, что здесь происходит. Есть знакомые, которые следят за украинской политикой, но выходит у них это очень тяжело, потому что начали они с полномасштабного вторжения, а нужно было сначала вспомнить, что происходило в 2014 году.

С Макеевкой у меня связь потеряна, не только с бывшими друзьями, но и с родителями. Они уже через месяц узнали, где я нахожусь, и относятся к этому негативно. Но их мнение меня не очень интересует. Так что мы не общаемся.

Иногда меня спрашивают о мечтах. С этим сложно. Наверное, сейчас единственное, о чём можно мечтать, — это о путешествиях. Но они пока не то, что я могу реализовать здесь и сейчас. Я не говорю о деоккупации и подобных вещах, потому что очень боюсь говорить об этом вслух. И о победе боюсь мечтать. Понимаю, сколько ещё будет работы после условной победы. Учитывая хотя бы тему мемориализации в Донецкой области и реинтеграции оккупированных территорий, я рассматриваю победу не как конец большого дела, достижение цели, а только как флажок к старту — к ещё большей работе.

Тия после выезда из оккупации

Купол тишины в оккупированном Бердянске

Дарья пробыла в захваченном Россией Бердянске полтора года. Говорит, что в то время оккупация была похожа на купол тишины, который накрыл город, рассказывает «Бердянск24».

«Ты чувствуешь напряжение, ты чувствуешь это давление, как будто перед ливнем: то есть что-то намечается, что-то накаляется, ты никогда не можешь расслабиться, но у этого нет грома, он уже прошел». Такая гнетущая атмосфера осталась в памяти у девушки о родном городе.

Когда началась полномасштабная война, Бердянск был оккупирован в первые же дни. В городе стали исчезать продукты. На улицах появились российские солдаты. А среди людей поселился страх.

Через полтора года оккупации с продуктами ситуация уже стабилизировалась, но военные РФ никуда не делись. Местные выезжали из Бердянска. Оставались либо те, кто не мог покинуть город по разным причинам, либо фанатики «русского мира».

«В те времена я шла по улице и не знала, с кем могу говорить. Была эта постоянная напряженность в контроле того, что и кому ты можешь сказать», — вспоминает оккупацию Даша.

Вместе с тишиной к девушке пришел страх. Она боялась российских военных и того, что они могут с ней сделать.

«Представителей разных народов Азии стало очень много, было страшно ходить по городу. Кадыровцы могли ехать на военной машине с пулеметом и просто ради прикола направлять на тебя оружие, кричать что-то, показывать знаки, ты их не понимаешь, тебе страшно. Когда мужчины подходят на улице, чтобы познакомиться фактически с ребенком, это очень страшно. Поэтому со временем я перестала выходить на улицу и отгородилась от любимого Бердянска, который я знала другим», — рассказывает девушка.

По мнению Даши, единственным неизменным в Бердянске оставалось море. Сейчас Дарья очень по нему скучает.

Спрятала документы, только бы не попасть в российскую школу

Девушка не посещала российскую школу, но многие ее знакомые пошли в учебные заведения, которые открыли оккупанты. Даша объяснила, что их родителей просто запугали.

«Угрожали, что могут лишить родительских прав, если те не отдадут детей в российские школы, запугивали большими штрафами. Зато детям, которые пошли в эти школы, начислялись ежемесячные денежные бонусы, им предоставлялась канцелярия, были какие-то подарки», — рассказала девушка.

Девушка призналась, что родители тоже хотели отдать ее в российскую школу. Испугались, что дочь заберут насильно. Но она смогла этого избежать.

«Я спрятала документы и отстояла свое право учиться в украинской школе. Я была категорична в этом выборе. Это было то право, которое я должна была перед ними отстаивать, добиваться. Собственно, я это и сделала. Тут чисто мой подростковый максимализм, бунтарство сохранили мою украинскую идентичность в оккупации. Потому что, действительно, если бы я себя тогда не отстояла, если бы не спрятала свои документы, то подозреваю, что сейчас я не училась бы в украинском университете, что я сейчас не была бы в Украине», — заверила Дарья.

Она рассказывает о своих друзьях, которые сначала тоже не хотели идти учиться в российскую школу.

«Они говорили, что их заставили родители. Но в конце года они уже поступили в ростовские университеты, и им с этим было абсолютно окей. Их уже никто не заставлял. То есть за этот год, который они провели в российских школах, пропаганда изменила их настолько, что они стали говорить мне, как они ждут студенческой жизни в Ростове», — рассказала Дарья.

По ее мнению, подход оккупантов к старшеклассникам и детям младшего возраста отличался.

«Они (оккупационная власть — ред.) понимали, что старшеклассники большую часть своей жизни провели в Украине. У них уже есть определенные принципы, установки. И конкретно учителя моей школы не пытались их существенно переначать. То есть у них по понедельникам должен был быть «разговор о важном» — воспитательный час, где должны были включать российский гимн, рассказывать о «освободителях святой СВО» и о том, насколько все должны быть благодарными. Конкретно этим детям его не проводили, так и объясняли, что вы взрослые, вам не надо переписывать сознание», — рассказала Даша.

По ее оценкам, из местных учителей на сотрудничество с оккупантами пошло около 30%. Остальных псевдовласть добирала кадрами из ранее оккупированных Крыма, Донетчины, Луганщины и непосредственно из России.

Все полтора года в оккупации Даша училась в украинской школе онлайн. Девушка вспоминает то время с грустью, потому что постоянно была вынуждена сидеть дома. Она боялась куда-то ходить днем из-за «охоты» оккупантов на школьников.

«Военные могли подойти к детям на улице, спросить, где ты учишься. Если выясняли, что нигде: штраф, санкции, похищение. То есть мы боялись всего. Поэтому я очень медленно, но адаптировалась к тому, что просто сидела все эти полтора года дома. Я боялась открытых калиток и дверей, я боялась, что меня кто-то подслушивает. Сидела, дрожала, что я говорю по-украински, и это услышат соседи. Так и прошел выпускной класс онлайн-образования», — вспоминала Дарья.

Девушке пришлось буквально исчезнуть из поля зрения людей и стать невидимкой. Она почти не выходила на улицу, чтобы ее никто не увидел.

«Мы всем соседям врали, что я уехала. Одним сказали, что мама отвезла меня в Запорожье и вернулась. Другим — что я где-то в селе Бердянского района. Типа у меня не все хорошо со здоровьем, повезли на природу лечиться. Бывало, что встречали учителей из моей школы (которые пошли на сотрудничество с оккупантами — ред.), родители отвечали, что я в Запорожье. Причем я думаю, что все соседи и учителя знали, что я в городе, потому что меня все равно было видно, но они выбрали не обращать внимания. И мне с этим очень повезло», — подчеркнула бердянка.

Даша отметила, что учеба была ли не единственной ее активностью в оккупации. Это позволило ей сосредоточиться и хорошо сдать экзамены.

«Мои родители, близкие ходили на улицу, они все равно воспринимали информацию, которую слышат, видят. И я замечала, насколько за этот год мы уже отличаемся от самих себя до полномасштабной войны. Из-за того что я не выходила из дома, я смогла защититься от влияния российской пропаганды», — заметила девушка.

Находясь в оккупации, Дарья даже приняла участие в конкурсе «Малой академии наук». Ее работа была посвящена бердянским тг-каналам в оккупации.

«Сравнивала между собой украинские и пророссийские телеграм-каналы. Я горжусь этой работой. Речь шла о том, что украинские каналы, не имея источников информации, не находясь непосредственно в городе, берут ее из открытых бердянских чатов, где люди пишут «условный взрыв». Но информация доходит очень медленно. И это то, что меня в определенной мере раздражало в оккупации. Я не любила российские пропагандистские каналы, но была вынуждена на них подписываться, чтобы узнавать хоть какую-то информацию. Потому что мы жили в информационной изоляции и в пузыре», — объяснила Дарья.

Во время работы над МАН она чувствовала страх, но продолжала работать. В день презентации научной работы о тг-каналах в оккупации у соседей сверху ФСБ проводила обыск. Вот такие реалии.

Даша рассказала, что конфликты между детьми, которые остались в оккупации, и теми, кто уехал, — случаются.

«Я помню, что детей, которые пошли в российские школы (но продолжали онлайн-обучение в украинской школе — ред.), очень буллили. Им писали, что «вы вообще тут никто, вы не достойны украинского образования, идите в свою российскую школу», — поделилась бердянка.

Даша призналась, что получала такие оскорбления и в свой адрес тоже. Ведь она, хоть и не пошла учиться в российскую школу, но оставалась в оккупированном городе.

«Мне было обидно читать, что все, кто остался в Бердянске, предатели, что они все ждали русню, наши родители ждали русню, хотя на самом деле это не так. И поэтому я в определенной мере отстаивала этих детей, а потом увидела, что они поступали в ростовские университеты и засомневалась в своем выборе. Уже после выезда я поняла и ту, и другую стороны», — призналась девушка.

Чтобы попасть в Украину, пришлось обмануть родителей

Путь в Украину не был для Дарьи легким. Еще находясь в Бердянске, девушка поступила в запорожский вуз. Чтобы выехать из оккупации, Дарья солгала родителям, что обучение возможно только офлайн. Она даже накопила деньги на дорогу и нашла перевозчика до Запорожья.

«Родителям пришлось смириться с тем, что это уже не просто мечта, а план. Им пришлось меня отпустить», — подчеркнула Даша.

Уже во время обучения в университете Даша столкнулась с предубеждениями в отношении внутренне перемещенных лиц. Это было в общежитии, где жили как ВПО, так и студенты из свободных городов Украины.