Донецкий шахтер Виталий Атаманчук: «Я сказал, что не буду просить президента обменять меня. Буду сидеть до 2035 года»

74-летний донецкий шахтер на пенсии Виталий Атаманчук, освобожденный в ходе обмена пленными 14 августа 2025 года, был приговорен оккупантами к 17 годам лишения свободы. Его обвинили в «шпионаже для украинских спецслужб» и «терроризме». Он провел в плену семь лет. Большую часть из них — в бараке с заключенными по уголовным статьям. В этот барак колонии №32 в оккупированном городе Макеевка Донецкой области на первый этаж поселяли всех пленных с инвалидностями, у которых были проблемы с передвижением. Атаманчук, в результате перенесенных побоев и пыток в плену, вынужден передвигаться на ходунках.

«Один мой сосед по бараку – рецидивист, немного повоевав, добился… возвращения в колонию»

— Мне нужда операция. И, возможно, не одна, — Виталий Трофимович Атаманчук рассказывает о состоянии своего здоровья и о том, как получил свои травмы. — В плену на первом же допросе меня так сильно били по голове, что я стал периодически терять сознание и падать. В итоге сломал копчик и дважды ломал ногу.

Интересно, что впоследствии на запросы моей жены о состоянии моего здоровья, из «службы исполнения наказаний министерства юстиции ДНР» ей неизменно отвечали, что со здоровьем у меня все в порядке, в госпитализации и операциях я не нуждаюсь.

В колонии был медпункт, на лагерном языке – «крест». Но искать там помощи было бесполезно. Тюремные медики откровенно признавались мне: «Если мы тебя будем лечить, то начальство будет косо на нас смотреть».

А операцию мне пообещали только в том случае, если я приму российское гражданство. Но я категорически отказался. Сказал: «Я есть, был и буду гражданином Украины».

– А те осужденные, кто принял российское гражданство, получали обещанное: лечение или свободу?

– Получали свободу вместе с подписанием соглашения идти на войну против Украины – это даже не обязательно был контракт, который россияне щедро оплачивают. Ни один «политический» осужденный на это не согласился – только уголовники. Наверное, рассуждали так: а вдруг не убьют? Мол, деньги хоть какие-то заплатят, начну жизнь сначала.

От соседей по бараку знаю, что некоторых из них осудили несправедливо, явно завысив им сроки наказания. Таким образом, их вынуждали воевать против Украины в рядах российской армии. Предлагали им то же самое, что и осужденным в российских тюрьмах предлагают: свободу, да только в окопах.

Однако рецидивисты, для которых тюрьма, что дом родной, в большинстве своем, воевать не шибко-то и хотели. Да и не все они это умели – это же не одно и тоже, что собутыльника убить в пьяной драке. Слышал, что многие досрочно освободившиеся таким вот способом, полегли в первых же, как их называют военные, «мясных штурмах». Как устроилась дальше судьба выживших зэков, вернувшихся с фронта, тяжелораненых, например, я не знаю. Но, были и «прозревшие».

Знаю одного такого – мой сосед по бараку – рецидивист с немалым тюремным «стажем», немного повоевав, добился… возвращения в колонию.

За очередное преступление его осудили на более продолжительный срок, чем он рассчитывал. Действующий Уголовный кодекс он, как и все рецидивисты, прекрасно знал. И, уж поверьте, и Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы бывалые зэки не просто хорошо знают, но и следят за их изменениями не менее тщательно, чем продвинутые юристы.

Поэтому бывалый зэк и подсчитал, что ему должны были дать меньший срок. Он обжаловал приговор. Однако рассмотрение его апелляции по различным причинам все откладывалось. А тем временем, ему предлагали принять российское гражданство по ускоренной процедуре и пойти «защищать республику» – так сказать: «смыть свою вину кровью».

Не дождавшись пересмотра своего приговора, зэк с отчаяния согласился и взял российский паспорт. И тут же его отправили в российскую армию для дальнейшего участия в так называемой «СВО» – «специальной военной операции».

Его не убили, как это случилось с большинством таких «добровольцев». И даже не ранили. Не успели! Потому, что он вскоре вернулся в колонию, отбывать свой срок дальше.

Каким образом ему удалось добиться возврата за решетку, не рассказывал – только хитро улыбался и говорил, что сделать это было нелегко. Зато объяснил, почему принял такое решение. Рассказал: «Командиры на штурмы нас гонят. А мы идем прямо как на расстрел: украинцы убивают нас пачками. А еще я видел, как от разрыва снаряда человек разлетается на кусочки. В общем, насмотрелся я. Лучше уж буду сидеть».

«Уголовники просили меня, не бить их»

– Как вы думаете, почему оккупанты вас столь долго не включали в списки на обмен? Ведь они хоть и неофициально, но фактически признали вас человеком с инвалидностью? Ну, раз уж вас разместили на первом этаже в бараке именно вместе с людьми с инвалидностью, у которых есть трудности с передвижением.

– Возможно потому, что дерзкий я. К нам в колонию как-то российские журналисты приехали, – рассказывает Виталий Атаманчук. – Подводили их и ко мне. Они меня спрашивают: «Вы будете просить Зеленского, чтобы вас обменяли? Вы можете это сделать на камеру прямо сейчас». А я им отвечаю: «Нет, не буду. Кто я такой, чтобы обращаться к президенту Украины? Вон сколько еще людей ждут обмена. Если потребуется буду сидеть до 2035 года – пока у меня не закончится мой срок наказания. А еще я им сказал: «А когда я выйду на свободу, приму мусульманство, чтобы завести себе четырех жен. Одна у меня уже есть, а я еще троих молодых заведу. А для любовных утех мне нужен коврик. Вот коврик мне можно выдать прямо сейчас».

Собеседник улыбается, вспоминая, как один из сотрудников администрации колонии пообещал, что даст коврик, если Атаманчук перестанет издеваться над представителями российских СМИ и все же обратиться к Зеленскому. Но осужденный продолжал общаться со своими политическими оппонентами в своем «стиле». В итоге коврик ему не дали.

– А зачем вам там нужен был коврик? Его же могли у вас и отнять ваши соседи по бараку. А вообще, те кто сидел по уголовным статьям вас не обижали?

– Да, я конечно, и не надеялся на тот коврик. А нужен мне он был для зарядки. Я со спортом всю жизнь дружу. И в колонии себя физическими упражнениями поддерживал. Старался отжаться от пола, как я это делал до полученных травм, 100 раз в день.

А обижать меня уголовники, конечно, пытались. Но я давал им отпор. И проводил среди них разъяснительную работу.

У меня был радиоприемник, который мне удалось увезти с собой (на фото). В колонии я ловил передачи украинских каналов, рассказывал своим соседям по нарам о новостях с мирной территории Украины и доказывал им, что ничего хорошего в оккупации их не ждет. Объяснял им, что оккупанты пришли на нашу землю только для того, чтобы убивать и грабить, и что возрождение Донбасса может наступить только в том случае, если сюда вернется украинская власть.

Виталий Атаманчук с тем самым радио. Фото авторки материала

Так вот один сосед по бараку заявил мне, что не даст мне слушать украинские радиопередачи. При этом встал у меня на пути, закрыв собой дверной проем, и спросил с угрозой: «И, что ты мне сделаешь?». Он же видел, что руки у меня заняты – я же передвигаюсь на ходунках – не ожидал, что я могу ему врезать. А я ударил его головой в живот с такой силой, что он упал.

Сила у меня все еще есть. Я же в молодости самбо и боксом занимался, а в зрелом возрасте штангу поднимал, мускулы качал. Работа в шахте требовала поддерживать себя в хорошей физической форме. Так что и другим уголовникам от меня тоже доставалось так, что они даже просили меня их не бить.

А вообще, уголовники довольно быстро перестали ко мне цепляться и причислили меня к касте «мужиков». На зоне это, можно сказать, «звание». «Мужиков» на зоне уважают. «Мужики» в колонии — это те, кто себя в обиду не дает, и следит за собой — содержит себя в порядке, вовремя моется и вещи свои стирает. Я за собой следил. В обиду себя не давал. И не боялся сказать правду.

Как-то уголовники что-то там праздновали и стали хором кричать: «Слава ворам!». Спросили меня, почему я этот лозунг не поддерживаю. Я ответил: «Как я могу такое кричать, когда я всю жизнь проработал?!». Вот «Слава Украине!» прокричать – это я могу. Я себе на бейджик, где указаны данные осужденного и номер отряда, вручную добавил «СУ». Когда спрашивали, что это означает, я отвечал: «Слава Украине».

«Как-то мне довелось поработать в одной компании с Денисом Пушилиным»

— Под землею сколько лет проработали? Под завалы попадали?

— В шахте я отработал 26 лет, потом в метрострое — 12 лет. У меня 38 лет общего подземного стажа.

На шахте имени Скочинского, одной из самых глубоких подземных шахт Донбасса — более 1200 м в глубину, я попадал и под выбросы, и под завалы. В 1980 году угодил под сорвавшийся с рельсов подземный электровоз, получил травму. Но после реабилитации снова вернулся на шахту.

И четвертого апреля 1998 года я тоже был в смене, когда на шахте им. Скочинского произошел самый разрушительный за всю историю этой шахты взрыв метано-воздушной смеси, пожар и обвал породы. Тогда погибли 63 горняка, 51 — получили травмы. Мы с моими товарищами по участку, к счастью, находились не в эпицентре взрыва. Но и у нас на участке, пыль поднялась такая густая, что мы собственных рук в ней не видели! Мы стали дышать через самоспасатели и, нащупывая рукою рельсы для электровоза, почти ползком добрались до ствола. А там уже нас в клети подняли на поверхность. Воздуха в самоспасателях, на путь до подъема на поверхность к счастью, всем хватило. В общем, нам тогда повезло.

Виталий Атаманчук — первый слева. Фото предоставлено собеседником

Я много лет отработал начальником шахтного участка. А в 2001 году я с шахты уволился. И решил попробовать себя в коммерции. Довелось мне как-то поработать в одной компании с Денисом Пушилиным.

— Где это вы с нынешним так называемым «главой ДНР» пересеклись?

— В начале 2000-х, когда я решил себя в коммерции себя пробовать. Там наши пути с Пушилиным ненадолго и пересеклись. Пушилин и его напарник (уж не помню, как звали того человека) были торговыми агентами. Им было поручено распространить партию слабоалкогольных напитков в торговых сетях. Увидев, что эта парочка мгновенно справилась с поставленной задачей – за день они распространили всю партию, руководитель компании обоих повысил до супервайзеров.

А через месяц обоих выгнал. Оказалось, что они сами выкупили всю партию, которую им дали для распространения. Таким образом, наверное, хотели поднять свой рейтинг: мол, мы – самые перспективные сотрудники компании. Дальнейшая судьба товара мне неизвестна, но с новой работой они не справились, а обман раскрылся.

После этого Пушилин пошел трудиться во всем известную финансовую пирамиду «МММ», где преуспел. В таких конторах как раз и нужны люди с его описанными выше способностями.

Я из коммерции тоже быстро ушел — понял, что это не мое. А в 2005 году позвали меня мастером на строительство Донецкого метрополитена. Я считаю, что в мирные времена процветающему городу-миллионнику, в котором становилось все больше и больше транспорта, метро было крайне необходимо. Там меня вскоре повысили до начальника участка. Я успел построить ствол одной из будущих станций — в Буденновском районе Донецка — в районе больницы энергетиков. Но, когда в 2016-м году руководство компанией перехватили «ДНРовцы», я оттуда уволился. Хотя они просили меня остаться. Но я с оккупантами работать не хотел.

«Когда я очнулся, то увидел на полу своего сына. Его били ногами по голове»

– Как вас арестовали?

– О моей проукраинской позиции все прекрасно знали. Оккупанты, как я потом узнал, установили за мной слежку. Один человек даже предупредил меня, что за мной скоро придут, и посоветовал уезжать. Но я сказал, что убегать из родного Донецка никуда не собираюсь.

Поймать меня оккупантам было, не на чем. Наверное, поэтому им пришлось пойти на служебный подлог. При обыске у меня в гараже они подбросили мне какой-то пакет. Я даже не видел его содержимого. Так называемые «правоохранители» «ДНР» сначала утверждали, что там была взрывчатка. А в приговоре написали, что там якобы было оружие. Но я даже не знаю, какое именно оружие.

Это был неприкрытый подлог. Даже приглашенные ими понятые удивились. Когда обыск в моем гараже (кстати, собственноручно мною построенном, отмечу) закончился, «полицейский ДНР» сказал, что ничего у меня не нашли, и велел всем расходиться – мол, все свободны. Но как только я и понятые вышли, он через минуту позвал всех обратно, продемонстрировав пакет у себя в руках – вот, мол, таки нашли взрывчатку.

Я конечно, возражал, говорил о том, что пакет подбросили и эксперт не обнаружит там моих отпечатком пальцев на нем. Но им были не интересны мои аргументы. Если оккупанты решили своего политического оппонента упечь за решетку, то сделают это любой ценой.

И если вас обвинили по «политическим» статьям, то даже самые лучшие адвокаты на оккупированной территории не смогут добиться для вас оправдания. Впрочем, у меня был очень порядочный адвокат. Его старания защитить меня, к сожалению, были тщетны – исход моего дела, как я уже говорил, от него никак не зависел. Зато, когда я уже сидел в тюрьме, он помогал мне поддерживать связь с моей семьей.

Четвертого сентября 2018 года 22:30 сразу после описанного выше обыска «на подвал», как это принято говорить на оккупированных территориях, увезли всех членов семьи, которые в тот момент были в доме: Виталия Атаманчука с его женой и их сына. Повезло только лишь их дочери, которая на тот момент проживала в Киеве.

– Накинули всем на головы мешки и привезли нас в здание бывшего ОБОП – Донецкого городского отдела по борьбе с организованной преступностью на улице Ходаковского, – вспоминает собеседник. – Всех допрашивали сначала отдельно. Всех сразу били. Сильно били. Я потерял сознание. А когда очнулся, то увидел на полу своего сына. Его били ногами по голове. Мне сказали, что меня сейчас подвесят меня на дыбу и будут резать. Пришлось «сознаться» во всем, что они от меня требовали. Но я никого не сдавали и никого не оговаривал – кроме самого себя, конечно.

Жену и сына Виталия Атаманчука вскоре освободили. Дочь Виталия Трофимовича после этого забрала маму к себе на мирную территорию. А вот сыну Атаманчука выехать не удалось: оккупанты запретили ему выезд за линию разграничения. После того «допроса» он впал в депрессию, потерял работу, и 27 сентября 2019 года умер в возрасте 49 лет.

Виталия Атаманчука оставили под стражей, поместив сначала в изолятор временного содержания, а затем – в следственный изолятор в оккупированном Донецке. Долгое время родные узника не имели о нем никаких вестей.

Дочь Виталия Трофимовича, тем временем развернула борьбу за то, чтобы ее отец попал в списки на обмен.

Но оккупанты упорно не подтверждали его нахождение в местах лишения свободы так называемой «ДНР».

И только уже после вынесения Атаманчуку приговора «суда ДНР», дочери удалось раздобыть фотокопию ответа «минюста ДНР», которая подтверждала тот факт, что ее отец находиться в застенках оккупированной части Донетчины.

10 октября 2019 года так называемый «суд ДНР» приговорил Виталия Атаманчука к 17 годам лишения свободы по целому ряду статей: «шпионаж для украинских спецслужб» (по этой статье обвиняемому грозит, минимум, 10 лет лишения свободы), а также – «терроризм» и «хранение оружия». В обмен, состоявшийся в декабре 2019 года, в который попали гражданские пленные, Атаманчука не включили. Затем началась полномасштабная война, в первые годы которой стороны конфликта обменивались лишь военнопленными.

В итоге, Виталий Атаманчук провел за решеткой оккупантов семь лет. И, если бы не усилия украинской власти, Атаманчук увидел бы свою свободу в лучшем случае через 10 лет, будучи уже 84-летним...

Авторка: Елена Смирнова