Их больно читать: 6 историй переселенцев, которые решили вернуться в оккупацию

Почему люди возвращаются жить на оккупированные территории? Самый короткий и обобщенный ответ: потому что считают, что там им будет лучше, чем на территории, подконтрольной Украине. Ответ не тот, который понравится власти, и точно может вызвать возмущение у наиболее патриотически настроенной части населения и злорадство россиян. Но он правдив. За почти четыре года полномасштабной войны люди с ныне оккупированных территорий убедились, что спасение утопающих — дело рук исключительно самих утопающих. А сил самостоятельно барахтаться в океане проблем становится все меньше, как и надежды на добрые изменения.

Когда семьи принимают решение о возвращении, они, как правило, исчезают с радаров для друзей и родных на подконтрольной Украине территории, а также для украинских журналистов, удаляют свои социальные сети, чистят мобильные телефоны от «неблагонадежных контактов».

Но журналистам редакций «Новости Донбасса», «Волноваха.City» и «Бердянськ24» удалось пообщаться с теми, кто после нескольких лет жизни на подконтрольной территории все же вернулись жить в оккупацию.

Их истории больно читать и тяжело принять. Но все же попробуйте понять.

НАТАЛЬЯ (имя изменено)

Женщина по имени Наталья стояла в одном из центров «ЯМариуполь» и громко считала:

«У меня среднестатистическая семья — двое взрослых и двое детей. Считайте: 2 + 2 тысячи гривен на родителей и 3 + 3 тысячи гривен на детей — это 10 тысяч, значительная часть квартирной аренды и, возможно, еще и коммуналки. То, что зарабатывали, тратили на еду и хоть какую-то одежду и обувь. А теперь что делать? Или аренда, или еда! Так как жить? Может, вернемся домой, там хоть квартира есть, немного разбитая, но своя».

У этой семьи двое мальчиков школьного возраста, у них было жилье на Морском бульваре в Мариуполе. Когда начались очень сильные обстрелы, прятались в подвале полуразрушенного дома. Спастись помог счастливый случай — в начале марта семье удалось примкнуть к колонне одной из протестантских церквей, которые получили собственный «зеленый коридор» на эвакуацию. Потом с этими людьми семья приехала на Буковину. Нашли жилье, работу, дети пошли в школу. Финансово было тяжеловато, но родители надеялись, что со временем станет легче.

Не стало. И в мае этого года полностью проукраинская семья вернулась в оккупированный Мариуполь. Знакомым Наталья так объяснила это решение: «Пусть и очень поврежденное, но у нас там есть свое жилье. Со временем приведем его в порядок. Да, мы не в восторге от того, что теперь придется жить под триколором и по российским законам, но хотя бы на своей земле и в своей квартире».

Три поколения женщин одной семьи из Никольского

Вернулась в оккупацию и семья из трех женщин разных поколений, проживавшая в поселке Никольское Донецкой области. Старшая из них, Ирина Степановна, — пенсионерка. Средняя, ее дочь Светлана, когда-то работала поваром. Младшая, Яна, перешла в пятый класс (все имена изменены из соображений безопасности).

Полномасштабное вторжение застало их в Мариуполе, когда они гостили у родственников.

«Дочка пугалась обстрелов с самого начала, а потом пугаться стали все, — рассказывала Светлана. — Прятались в подвале. Потом ходили к драмтеатру, потому что хотели эвакуироваться. Там и остались до 16 марта. Утром нам удалось уговорить людей, чтобы нас взяли в свою машину. В 9 утра нас уже в Мариуполе не было. А муж остался там, потому что ему не нашлось места в авто».

Муж Светланы так и не смог покинуть город и с тех пор мечтал о возвращении семьи. Он нашел в Мариуполе какую-то работу и жил у родственников, надеясь вернуться вместе с женой и дочерью в Никольское. Как там все сложилось, неизвестно, потому что связь с женщинами утрачена.

РАИСА, мастер по переодеванию

Эту женщину автор не раз видела в черновицком центре «ЯМариуполь». Чаще всего — во время плетения маскировочных сетей для нужд ВСУ. Невысокая, немолодая, но очень энергичная, Раиса всегда с юношеским пылом позиционировала себя искренней патриоткой. Рассказывала, что долго была в оккупированном Мариуполе, потому что ждала освобождения. И только осенью 2022 года поехала через пол-Европы в свободную Украину. Раиса подчеркивала, что плетение маскировочных сетей — это самое меньшее, что она может сделать для украинских воинов:

«Если за все это время мы можем спасти жизнь хотя бы одного нашего парня, оно того стоит».

Сама она родом с Буковины, в Приазовье попала, когда вышла замуж за местного парня. Семейная жизнь не была очень счастливой, зато ей удалось общественная — она участвовала едва ли не в каждом событии, пела в местном хоре, танцевала и даже выступала на сцене сельского драматического кружка. С годами ее активность не становилась меньше, несмотря на работу, воспитание сына и семейные обязанности.

Раиса рассказывала, как ей нравилась та жизнь, как она ненавидит оккупантов и даже хвасталась, что якобы после захвата Мариуполя она с такой же пожилой подругой прошлась по центру города в вышиванках. Не уверены, что это правда, но ясно было одно: женщина проукраинская, вернулась в Черновцы исключительно из-за войны и очень хочет обратно, как она говорила, в украинское Приазовье.

А потом женщина исчезла — перестала приходить в центр поддержки мариупольцев, больше не плела сети и не отвечала на телефонные звонки. Со временем стало известно, что она вернулась в оккупацию. При этом неизвестно, успела ли она снять вышиванку или оставляла ее на себе для эпатажа.

ОЛЬГА (имя изменено)

Ольга — профессиональная психолог. Она выехала из Волновахи во время активных боевых действий, но позже вернулась. По ее словам, это решение основывалось на бытовых и семейных обстоятельствах. Далее — ее прямая речь.

Главная причина, почему я вернулась, — это усталость. Когда ты за время эвакуации сменила множество квартир, переспала, условно говоря, на «ста тысячах чужих диванов», у тебя исчезает ощущение дома. Ты везде гость, ты везде временно.

Я вернулась, потому что хотела зайти на свою кухню. Хотела сварить кофе на своей плите и почувствовать, что я никому ничего не должна. Здесь я сама себе хозяйка. У меня есть свой кабинет, свое пространство, где никто не скажет мне «выходите».

Кроме того, многих держат родители. У моего мужа здесь остались пожилые родители, отцу уже 86 лет. Они отказались выезжать даже во время самых горячих событий, сидели в подвалах. Бросить их мы не могли, поэтому возвращение стало безальтернативным.

Существует мнение, что возвращение сюда — это попадание в изоляцию. Я этого не ощущаю, возможно, потому что позаботилась о документах.

У меня никто не забирал украинские паспорта и не требовал отказаться от них. Поэтому я могу выехать по российскому, въехать — по украинскому на территорию любой страны. У меня никто их не отбирал.

Это дает мне возможность выбора. Тем же, у кого есть только украинские документы, сложнее. Путь через аэропорт «Шереметьево» — это лотерея, многих не пропускают. Поэтому люди нашли другой путь: обращаются в консульства РФ в странах пребывания, оформляют загранпаспорт там и въезжают уже по нему. Это считается более надежным способом попасть домой.

Город активно застраивается, особенно центр и район автовокзала. Работы ведутся быстро, возводят трех- и пятиэтажки. Те, кто потерял жилье и подал документы, получают компенсационные квартиры или выплаты.

Интересная тенденция: в Волноваху переезжают люди из полностью разрушенных населенных пунктов — Угледара, Николаевки и т. п. Получив компенсации за утраченное имущество, они покупают жилье в нашем городе. Работает программа ипотеки под 2% годовых, что также стимулирует рынок недвижимости.

Больницы отремонтированы, завезено очень качественное, современное оборудование. Когда я обращалась за помощью, мне быстро сделали все обследования. Но есть большая проблема — дефицит врачей.

Местных специалистов осталось мало. Некоторые отделения, например, в железнодорожной больнице, стоят закрытыми именно из-за нехватки персонала. Ситуацию пытаются решить, привлекая врачей из регионов-шефов (Ямал), которые приезжают вахтовым методом на 2–3 месяца.

В городе большой кадровый голод. Специалистов ищут везде — от коммунальных служб до администрации. Работы много, но работать некому.

Молодежь преимущественно уезжает учиться в крупные города России — Ростов, Москву. Те, кто остается, имеют доступ к восстановленной инфраструктуре: работает Дом молодежи со студией звукозаписи, бесплатные кружки, спортзалы.

Что касается условий труда бюджетников — есть попытки перевести всех на российский мессенджер «МАКС» вместо привычных Telegram или WhatsApp. Руководство давит, требует отчитываться там, но многие отказываются это устанавливать. Контроль не тотальный, поэтому пока это вопрос личного выбора.

В быту многие продолжают общаться на суржике, и это не вызывает агрессии. В церкви поют колядки на украинском языке. Наши жители даже ездили на этнический фестиваль на Ямал, возили туда украинские рушники, вышиванки, сало, черный хлеб — это воспринималось россиянами очень позитивно, как часть культурного разнообразия.

Но меня здесь держит не только культура, но и земля. У меня в семье есть фермеры, которые остались в районе. Им хорошо там, где они могут работать на своей земле, независимо от флагов.

Чтобы жить здесь спокойно, я выбрала тактику полного отказа от новостей. Я удалила Facebook, не читаю политические каналы. Я фокусируюсь на своей жизни, творчестве и семье. У меня есть родные по разные стороны линии разграничения, и у каждого — свой выбор. Я не живу прошлым и не ищу виновных, моя задача — просто жить и наслаждаться каждым днем этой жизни.

ТАТЬЯНА (имя изменено)

Татьяна выехала из оккупированного Бердянска летом 2022 года. Вместе с восьмилетней дочерью она прошла через блокпосты, фильтрацию и все сопутствующие страхи, поселившись сначала в Запорожье, а затем в Киевской области.

Первое время семью спасали выплаты для внутренне перемещенных лиц. Они покрывали часть квартплаты, которая составляла 7 тысяч гривен. Но когда помощь отменили, осталась только ее зарплата продавщицы.

«У меня было 15 тысяч. Семь сразу уходили на аренду. Из того, что оставалось, я должна была прокормить ребенка, оплатить школу, вещи, хотя бы иногда позволить что-то для себя. Но мы постоянно уходили в минус», — говорит Татьяна.

Она подрабатывала по вечерам, но этих денег едва хватало на коммуналку.

Весной 2025 года Татьяна поняла, что ресурсы закончились. Задолженность по коммунальным, просроченная аренда, постоянные переживания за ребенка.

В Бердянске остался дом родителей, где можно жить бесплатно, а родственники готовы помогать продуктами и уходом за дочерью.

«Да, там оккупация. Да, я не поддерживаю эту власть. Но когда каждый день думаешь, чем накормить ребенка, страх уходит на второй план», — объясняет женщина.

Дорога назад заняла несколько дней — фильтрационные пункты, унизительные проверки, длинные очереди.

«Это страшно, но тогда я думала только о том, чтобы мы наконец доехали», — говорит Татьяна.

Она убеждена, что решающим фактором стали не деньги, а отсутствие системных решений для тех, кто работает, но не может позволить себе жилье.

По мнению Татьяны, людям нужны:

• стабильные выплаты для работающих переселенцев с низкими доходами;
• доступные программы аренды;
• возможность быстро устраивать детей в детсады и школы;
• психологическая и информационная поддержка в громадах.

«Я хотела работать, хотела быть полезной, но государство должно было создать условия, чтобы я осталась, а громада — принять нас, а не смотреть так, будто мы обуза», — говорит мать-одиночка.

НИКОЛАЙ (имя изменено)

Николай — 67-летний пенсионер. Он выехал из Бердянска в 2022-м и поселился у дочери в Днепре. Оба надеялись, что это временно. Пенсии хватало на базовые потребности, но через год все изменилось — выросли цены, а лечение мужчины потребовало дополнительных расходов.

«Пенсия заканчивалась на десятый день. Я не хотел быть обузой для дочери. Она работает на двух работах, у нее своя семья. Я видел, что она устает», — говорит Николай.

Сначала государство выплачивало средства для ВПО, и было немного легче. Но потом эти средства отменили, а цены на аренду жилья начали расти.

«Мы жили вчетвером в небольшой квартире. Я видел, что они экономят на всем», — вспоминает мужчина.

Весной этого года Николай решился на возвращение. Дом в Бердянском районе остался целым, рядом огород, где мужчина выращивает овощи и зелень. Мужчина вспоминает, что дорога была нелегкой:

«Фильтрация — это унижение, к тому же у меня уже такой возраст, что тяжело дается дальняя дорога, но я повторял себе, что делаю это ради дочери. Чтобы ей жилось легче», — рассказывает Николай.

В первые дни после возвращения он испытывал смешанные эмоции — страх, растерянность, грусть.

«Я не поддерживаю эту так называемую власть, но я понимал, что здесь выживу сам. А там — нет», — говорит мужчина.

Конечно, дочь не хотела меня отпускать, но я человек самостоятельный, крепкий, справлюсь. В нашей семье всегда уважали выбор и решения друг друга.

Николай убежден, что возвращения можно было бы избежать, если бы существовали:

• программы аренды для пожилых людей;
• доступ к бесплатным лекарствам;
• финансовая помощь для семей, которые приютили пенсионеров;
• социальные службы, сопровождающие пожилых людей.

«Я уехал не потому, что хотел жить под оккупацией. Я уехал, потому что моя семья больше не тянула, а я не хотел смотреть, как из-за меня им становится хуже», — говорит мужчина.

Вице-премьер Ирина Верещук подчеркивает, что массового возвращения людей в оккупацию нет, а единичные истории не являются тенденцией. Однако эксперты признают, что даже такие случаи показывают слабые места в поддержке переселенцев, особенно в сфере жилья и трудоустройства.

Люди не мечтают о жизни в оккупации — они просто ищут способ выжить.